Крещение Руси

Земли и народы, объединённые под названием Русь, узнали христианство задолго до 988 г., когда его принял великий князь Киевский Владимир Святославич (980—1015 гг.). Есть свидетельства того, что один из русских князей со своими воинами крестился ещё в IX в. Существует также предположение, согласно которому именно русов, находившихся под властью хазар, крестили просветители славян Кирилл и Мефодий во время своего путешествия в Хазарский каганат в 858 г. Дорогу христианству к самому сердцу киевского княжения проложила княгиня Ольга, вдова князя Игоря. Около 955 г. она приняла крещение в Константинополе. Оттуда княгиня привезла греческих священников на Русь. Однако её сын Святослав не видел нужды в христианстве и чтил старых богов. Заслуга утверждения православия на Руси принадлежит князю Владимиру, одному из его сыновей. Владимир принял христианство во многом по политическим причинам. Византийский император Василий II Болгаробойца (976—1025 гг.), искал союзника против претендента на престол военачальника Варды Фоки. Он обратился за помощью к Владимиру Киевскому и согласился выдать за него сестру Анну. Не приняв крещения, Владимир не мог жениться на принцессе, а такой союз высоко поднимал политический статус киевских князей. Для славян Византия была таким же символом мощи, богатства и державного блеска, как и для других сопредельных государств, только начинавших строить свою государственность. Наиболее распространённая версия крещения Руси такова. Князь Владимир отправил в помощь Василию II дружину численностью около 6 тыс. человек, но греки не спешили выполнять обещания. Князь «поторопил» их, взяв город Корсунь (Херсонёс), который не без некоторой иронии был предложен им как венок — выкуп за невесту. «Дипломатический» брак русского князя и византийской принцессы мог надолго обезопасить северные границы Византии. А греческие священники, приглашённые на Русь, предоставляли Царьграду (Константинополю) возможность воздействовать на князя Киевского и его подданных авторитетом Церкви. В конце лета 988 г. Владимир собрал всех киевлян на берегу Днепра, в водах которого их крестили византийские священники. Это событие и вошло в историю как крещение Руси, став началом длительного процесса утверждения христианства на русских землях. Русские летописи содержат легендарные сведения о выборе веры князем Владимиром. Предания по-своему отразили реальную картину дипломатической активности киевского великокняжеского двора. Помимо Византии он поддерживал контакты с Хазарским каганатом, Римом, западноевропейскими странами, мусульманскими народами,южными славянами. Эти отношения были связаны и с поиском пути государственного развития, и с определением политической, культурной и духовной ориентации Киева. Среди причин, определивших выбор именно Византии образцом государственного строительства, возможно, важную роль сыграло великолепие православного священнодействия. В летописи приводятся впечатления русского посольства о богослужении: в Царьградском храме послы, по их словам, не знали, на небе они или на земле. Неземной красотой храмов, благолепием службы поразила их Византийская Церковь. Незадолго до этого, рассказывает «Повесть временных лет» под 986 г., князь Владимир беседовал с послами из Волжской Булгарии об исламе, с миссионерами из Рима, с хазарскими проповедниками иудаизма и с «греческим философом» — православным миссионером. Особенно князю понравилась речь философа, и он стал склоняться к православию. После крещения, которое, по преданию, Владимир Киевский принял в Корсуни, суровый правитель и воин, проложивший путь к вершинам власти в жестокой междуусобной борьбе, имевший шесть жён (не считая наложниц), не препятствовавший человеческим жертвоприношениям, искренне принял учение Церкви. Крещение преобразило Владимира. Он даже всерьёз вознамерился ввести неслыханное до тех пор в человеческой истории новшество — отменить смертную казнь для разбойников, боясь греха. Именно во время правления князя Владимира христианская благотворительность стала исходить от государственной власти. Киевский князь содействовал устройству больниц и богаделен, заботился о пропитании неимущих киевлян. Государственную поддержку получили строительство и украшение храмов, была создана первая школа, началась подготовка русского духовенства.

Патриарх Никон. Реформы патриарха Никона

В эпоху усиления Русского государства, наступившую после разрухи Смутного времени, вновь на первый план в светской и церковной идеологии вышла византийская теократическая идея. Московское царство стало главным покровителем прежде великих, но теперь пришедших в глубокий упадок восточных православных патриархатов — Константинопольского, Александрийского, Антиохийского и Иерусалимского. Пророчество старца Филофея о славе «третьего Рима» казалось определённо сбывшимся. Светские и церковные власти Руси стремились подтвердить преемственность Москвой политического, культурного и духовного наследия Византии. Дня этого ещё в XVI в. началась справа (исправление) церковных книг по греческим и южнославянским образцам. В XVII в. эта работа продолжилась, особенно оживившись при царе Алексее Михайловиче (1645—1676 гг.). По тем же образцам вносились изменения в обрядность и чины богослужений. Одним из главных инициаторов реформ был любимец царя Алексея патриарх Никон. Приверженец теократии, он стремился к возможно более полному выражению её величия. При Никоне богослужения в центральных соборах стали особенно пышными и продолжительными. Он не жалел средств для украшения храмов и церковных облачений: парадное облачение самого Никона было усыпано драгоценными камнями и весило око¬ло трёх пудов. По замыслу Никона начали воздвигать Новоиерусалимский монастырь под Москвой. Строительство Нового Иерусалима знаменовало символическое «перенесение» главных палестинских святынь, некогда находившихся на землях Римской империи, в «третий Рим». Холмы возле монастыря получили названия гор, памятных по земной жизни Христа: Сион, Елеон, Фавор; небольшая женская обитель стала именоваться Вифанией, деревня Зиновьева Пустошь была переименована в Капернаум, река Истра — в Иордан и т. п. Тем самым царство единственного православного «белого» царя («белый» в данном случае означает «свободный от каких-либо даней и податей») заявляло о себе как о преемнике и хранителе христианских святынь. Но теократию Никон толковал по-своему. По его представлениям, она подразумевала не столько «симфонию» — единение Церкви и государства, — сколько отчётливое главенство Церкви. Если по классической византийской версии государственная власть выражала свою подчинённость вере, идеалам и интересам Церкви, то, по Никону, она должна была официально признать главенство церковных учреждений и иерархов. Позиция Никона напоминает версию теократической идеи, сформировавшуюся на католическом Западе. Казалось, мечты патриарха близки к осуществлению. Алексей Михайлович даже пожаловал ему титул «великого государя», который носили русские цари. Однако растущие претензии Никона в конце концов переполнили чашу терпения самодержца, к тому же царь представлял себе отношения Церкви и государства иначе. В частности, он создал специальное учреждение для управления имуществом монастырей — Монастырский приказ, а новый законодательный свод (Соборное уложение 1649 г.) содержал законы, существенно расширявшие права государства в отношении Церкви и ограничивавшие её земельные приращения. На Московском соборе 1666 —1667 гг. с участием патриархов Александрийского и Антиохийского Никона обвинили в хуле на царя и Русскую Церковь, самоуправстве, жестокости по отношению к подчинённым, лишили сана и отправили в ссылку. Однако церковные реформы, начатые при патриархе Никоне, продолжались. Историки отмечают, что Никон так же ревностно вводил всё греческое, как Пётр Великий — всё западное. Патриарх осуществлял свои нововведения достаточно жёстко, не особенно прислушиваясь к возражениям противников реформ. А прислушаться было к чему. Государственную и церковную власть интересовало наибольшее сближение церковного устава, обряда и богослужения с поздневизантийскими образцами. Но в течение нескольких столетий Русская Церковь развивалась самостоятельно, поэтому в её внешнем строе, формах жизни, обрядности возникли отличия от других Православных Церквей. Более того, Русская Церковь сохранила многие древние обряды, утраченные греками. К тому же переводные церковные книги существовали в разных версиях, при их переписывании и не всегда грамотном толковании сложных по смыслу мест возникали разночтения. В XV—XVI вв. уже предпринимались попытки выправить богослужебные книги. Однако «справщики» пользовались разными славянскими и греческими источниками, применяли различные критерии при исправлении текстов, в том числе и весьма произвольные. Как следствие этого печатные издания одних и тех же книг существенно отличались, что вносило ещё большую путаницу. Для такой работы нужны были серьёзные исследования, исторические и текстологические изыскания. Однако из-за монголо-татарского и турецкого нашествий резко снизился уровень образования в православном мире. Поэтому попытки отдельных просвещённых людей обра¬тить внимание властей на методы работы «справщиков» подчас встречали такую реакцию, которая у многих отбивала охоту «умничать». Не всегда на высоте положения оказывались и учёные монахи, преимущественно греки, присланные в Москву восточными патриархами. Они предпочитали брать за образец современные им греческие тексты, не беспокоясь по поводу их точности. Противники необоснованной переделки всего и вся на греческий лад выдвигали целый ряд возражений. На¬пример, высказывались сомнения в том, что новые греческие книги вполне соответствуют православной традиции. Немалое число таких книг печаталось в Италии, где сторонники унии с Римом вносили в текст изменения в духе католических догматов. Поэтому резонно было бы подвергнуть проверке на православность сами греческие образцы. Существовали и крайние мнения: Византия по грехам своим пала, а Византийская Церковь запятнала себя унией — значит, «русское» православие заведомо чище «греческого». Ещё большее сопротивление встретило изменение обрядности и богослужения. На Руси, где грамотность и тем более книжная учёность были достижением немногих, главным источником научения вере являлось богослужение. Церковная обрядность давно и прочно вошла в быт, организуя его и подчиняя, по крайней мере в идеале, подвигу Спасителя, ощущению постоянного пребывания перед любящими, но и требовательными очами Господними. С первых дней жизни и до последних человека сопровождали привычные символы, выражающие его связь с высоким и священным. Замена таких символов на другиеникогда не бывает безболезненной. А в данном случае она осуществлялась к тому же достаточно резко и грубо. В Русской Церкви было принято древнее двуперстное крестное знамение (хотя иногда встречалось и троеперстное). Крестились двумя пальцами (перстами) правой руки, что должно было напоминать верующему о двойственной природе Христа — Божественной и человеческой. Крестное знамение для православного верующего значит больше, чем просто напоминание о крестном подвиге Христа, это ещё и знак сопричастности спасению, знак победы над злом, выражение Божиего присутствия в человеческой жизни, желания человека подчинить свою волю воле Создателя и, таким образом, Божественному плану спасения мира. Поэтому даже простое изменение формы крестного знамения уже глубоко затрагивало чувства верующих. Тем более что речь шла о людях, для которых привычный обряд давно стал естественным выражением религиозных переживаний. При Никоне начали вводить «троеперстие»: в Восточных Православных Церквах к XVII в. повсеместно было принято троеперстное сложение при крестном знамении, почти такое же древнее, как и двуперстное. Соединение большого, указательного и среднего пальцев означает един¬ство Бога в трёх лицах — Святую Троицу, а прижатые к ладони остальные два пальца — две природы Христа. Новая символика могла бы привиться менее болезненно, если бы не самоуверенность властей, не желавших принимать во внимание человеческие чувства. Организаторы реформ обвинили приверженцев двуперстия... в ереси. Сторонники Никона обосновали символическую связь двуперстия с догматами известных еретических учений. То же было проделано в отношении других обрядовых и богослужебных несогласий. «Сугубая аллилуйя» — двукратное славословие Бога в определённых местах богослужения («аллилуйя» на древнееврейском означает «хвалите Бога») — было заменено троекратным; хождение крестным ходом «посолонь» (по движению солнца) — хождением «противосолонь» (против солнца); служение литургии на семи просфорах (особых хлебах) — служением на пяти просфорах. Некоторые слова славянского текста Символа веры, отсутствовавшие в греческом оригинале, были исключены. Таким образом, обрядовым расхождениям был придан принципиальный характер — как различиям в вере. Тот же собор 1666 —1667 гг., ко¬торый лишил Никона святительского сана, утвердил новые обряды и чины богослужений. Старые книги и обряды были объявлены неправославными.

Первые святые на Руси

Самоволию князей Церковь выразила в XI столетии прославлением первых русских святых — князей Бориса и Глеба, сыновей Владимира Святославича. Они были убиты по приказу их брата Святополка, захватившего киевский престол. Борис и Глеб не только не поднялись против брата, но даже добровольно пошли навстречу гибели, мужественно и кротко приняв смерть. На канонизации Бориса и Глеба настаивал прежде всего Ярослав Мудрый. Он представил убитых братьев образцом верности младших князей старшим. Эта идея слилась с христианскими идеалами смирения, кротости, любви к ближнему, готовности ради спасения души пойти на безвинную страдальческую смерть. Церковь согласилась с таким толкованием подвига Бориса и Глеба. В 1071 г. они были причислены к лику святых как мученики и страстотерпцы — те, кто, «претерпев страсти» (страдания), не изменил христианским убеждениям. Как святых Русская Перковь с XI в. начинает прославлять княгиню Ольгу и великого князя Владимира, распространявших христианство на Руси. Их деяния признаны равноапостольными — равными в земном подвиге деяниям апостолов Христа, устроителей первых церквей. (Официально Владимир был причислен к лику святых в XIII в.) Позднее, в эпоху монгольского завоевания, идеалом святости становится образ князя-воина, за¬щитника отечества и часто — мученика. Таковы погибшие от рук монголо-татар русские князья — святые Юрий Суздальский, Василько Ростовский, Михаил Черниговский, Михаил Тверской, Роман Рязанский и многие другие.

Православие и Уния

Нашествие монголо-татар не могло не отразиться на церковной жизни Руси. Многие города лежали в руинах, храмы и монастыри были разграблены и осквернены. Некогда блистательный Киев оказался опустошён настолько, что митрополиты Киевские и всея Руси в конце XIII в. перенесли свою резиденцию во Владимир-на-Клязьме, а позже — в Москву, ставшую новым центром собирания земель русских в единое государство. Правда, уже утвердившись на русских землях, захватчики проявили терпимость по отношению к Русской Православной Церкви. И всё же нашествие повлекло за собой упадок церковной жизни: угасали монастыри, прекратилось строительство храмов, оскудевало духовное просвещение... В XIV в. южные и западные русские земли, в том числе и Киев, попали под власть Литвы. Некогда единая Русская митрополия разделилась: литовские великие князья, так же, как и Московские, претендовавшие на собирание русских земель, возобновили митрополию в Киеве; в XIV в. некоторое время существовала ещё и митрополия в Галиче. После объединения Литвы с католическим Королевством провозглашённым в 1385 г., началось правовое, экономическое и политическое давление на православие Западной Руси. Перед этим давлением не сумела устоять значительная часть православных епископов. Император Византии Михаил VIII Палеолог ещё в XIII в. пытался заключить союз с Римом, подчинив ему Византийскую Церковь в обмен на политическую и военную поддержку против турок В 1274 г. в Лионе представители императора подписали документ о союзе с Римом — Лионскую унию. Против императора выступили его подданные и Церковь: Михаил был отлучён от Церкви и лишён церковного погребения. В католичество обратилось лишь небольшое число латинофронов — приверженцев западной культуры. В 1439 г. во Флоренции под давлением императора, с одной стороны, и Рима — с другой, греческие иерархи снова подписали документ о подчинении Римскому престолу. Флорентийская уния была той соломинкой, за которую пыталась ухватиться империя, когда её захлестнуло турецкое нашествие. Исторически этот акт принёс Византии не больше пользы, чем соломинка утопающему. Империя пала. Уния дала Риму юридические доводы в споре с Православными Церквами, помогла создать сеть школ для обучения католиков восточного обряда, подготовить кадры проповедников и миссионеров, выпустить проповедническую литературу, предназначенную для распространения в православной среде. Эти средства наряду с жёстким давлением местных властей были использованы в бывших русских княже¬ствах, вошедших в состав Литвы и Польши. В 1596 г. значительное число местных православных иерархов подписали Брестскую унию с Римом. Высшие иерархи принимали католическое исповедание веры при условии, что их политические и имущественные права будут расширены, а прежний восточный обряд сохранён. Оплотом православия на этих землях стали православные братства, состоявшие в основном из мирян, и казачество. Братства, среди которых самыми мощными были Львовское и Виленское, а впоследствии Киевское, создавали свои школы, типографии. Во Львове трудились русские первопечатники во главе с Иваном Фёдоровым, прибывшие из Москвы. Они внесли огромный вклад в развитие православного просвещения в Белоруссии и на Украине. Яркий след оставил в истории Церкви князь Константин Острожский, основавший в Остроге православный просветительный центр. Он убеждал местное русское дворянство всемерно отстаивать православие. В XVII в. главным центром православного образования не только на бывших землях южных и юго-запад¬ных русских княжеств, но и всей Руси стала Киево-Могилянская академия. Она названа по имени её основателя митрополита Киевского и Галицкого Петра Могилы. В православных изданиях Киева, Львова, Вильно чувствуется сильное влияние католического богословского языка. После падения Византийской империи система образования на православном Востоке пришла в упадок. А на католическом Западе она беспрепятственно развивалась, и многие её достижения заимствовала киевская богословская школа, «рабочим» языком которой стала латынь. Опыт богословов киевской шко¬лы сыграл важнейшую роль в возрождении православного просвещения в Московской Руси XVII в.

Русская православная культура

Византийская духовная культура быстро привилась на Руси и дала мощные побеги. Этому способствовало существование славянского византинизма — «ославяненной» византийской культуры. Центром славянской православной духовности в то время была Болгария, с которой Киевская Русь имела устойчивые связи. Быстро развилась самобытная русская письменная традиция. Уже через полстолетия после крещения Руси первый митрополит Киевский Иларион создал выдающееся литературное произведение. В его «Слове о Законе и Благодати» выражено осознание того, что единство Руси неотрывно от «благодати и истины», полученных во Христе. «Слово...» святителя Илариона выражает горячую «похвалу кагану (князю. — Прим. ред.) нашему Владимиру», через которого призван Богом «язык русский» — народ Руси. Подлинным литературным изяществом не менее, чем духовной силой, отличаются проповеди Кирилла, епископа Туровского, — талантливого церковного писателя XII в. При Ярославе Мудром (1019— 1054 гг.), сыне Владимира, Киев стал одним из важнейших культурных центров в Европе. Появилось много школ, а переводческое дело приобрело значительный размах. Дети и внуки самого Ярослава хорошо знали византийскую литературу, о чём свидетельствуют сочинения Владимира Мономаха, внука Ярослава Мудрого. В XI столетии начала развиваться летописная традиция. Древнейшая из дошедших до наших дней русских летописей — «Повесть временных лет» (начало XII в.). Её составителем считают преподобного Нестора, монаха Киево-Печерского монастыря. Летопись рассказывает, что, по преданию, христианство на Руси было проповедано ещё апостолом Андреем Первозванным, водрузившим крест на одном из киевских холмов и дошедшим до Новгорода и земель варягов (скандинавов). В то время византийская идея вселенского самодержавия мало волновала русские умы. Каноническое подчинение Русской Церкви Константинополю вряд ли задевало сознание идеологов русского единства, по крайней мере об этом нет письменных свидетельств. Стремление киевских князей поставить на митрополию своего, русского иерарха объяснялось скорее интересами государственной власти. Историки, говоря даже о более поздних временах, нередко отмечают «каноническую совестливость» русских князей и епископов, их щепетильность в соблюдении церковных правил — канонов, в том числе тех, которые определяют права церквей и иерархов. Новые представления о человеке и мире взаимодействовали с прежними, дохристианскими. Примечательно, что первыми русскими святыми стали князья — братья Борис и Глеб. Именно князья традиционно воплощали на Руси славу и честь рода, упорядоченность общественного устроения и способность противостоять разрушительным силам. И всё же перед кончиной русские князья стремились принять монашество — отрешиться от прежней жизни: её греховность хорошо понимали не только потомки, с высот исторического опыта легко судящие своих предков, но и те, кто сам с большим трудом накапливал этот опыт. И до наших дней собственно каноническими — соответствующими церковным правилам — остаются иконописные изображения святых князей, принявших постриг, в облачении чернецов (монахов). Парча и воинские доспехи появились на иконах значительно позже.

Русское старчество

Старчество процветало в древних сирийских, египетских и палестинских монастырях, впоследствии развивалось на Афоне, откуда и было перенесено в Россию. Прямых указаний на существование и характер старческого служения на Руси до XIV—XV вв. почти не сохранилось, за исключением нескольких косвенных упоминаний. Из них можно заключить, что такое явление в Русской Церкви существовало. В XIII — XV столетиях, когда Русь из-за монгольского нашествия потеряла связь с христианским Востоком, традиции старчества были почти забыты. В конце XVIII в. старец Паисий Величковский возродил старчество в Молдавии, а затем через учеников и в России. Он приобрёл опыт молитвенного подвига на Афоне, где не прекращалась связь с древними традициями, и передал ученикам-монахам. Они разошлись по монастырям России, со временем стали великими учителями-подвижниками и превратили монастыри в центры мистического аскетизма и религиозного просвещения. Старчество возникло и развилось в связи с исихазмом, аскетическим обучением монахов «единению с Богом» (см. статью «Монашество на Руси»). Сведения о духовном делании передавались в виде поучений из поколения в поколение. С самого возникновения монашества ушедший от мира подвижник ставил себе целью достижение «обожения» в земной жизни. В этом ему мог помочь старец, духовный отец. Старцами являлись сильные духом и опытом подвижники, строгие аскеты-созерцатели, глубоко знавшие все подводные течения, мели и бездонные пропасти, встречающиеся на пути духовного возрастания христианина. Старец, прошедший школу трезвения (ясность духовного зрения, смирение, отсутствие мирских настроений и мечтаний) и умно-сердечной молитвы, постигший в совершенстве духовно-психические законы, становился способным руководить и другими иноками на их духовном пути. Главной и единственной особенностью старца была его святость, проявлявшаяся в сверхъестественных дарованиях исцелений и провидения — пророчеств относительно частной жизни людей и исторических перемен в судьбе всего народа. Дар пророчества, исцеления болезней, воскрешения мёртвых, а подчас и власть над силами природы требовали соблюдать строжайшее смирение, так что часто старец запрещал рассказывать о происходящих чудесах. На Руси старцы пользовались большим авторитетом, поэтому к ним как воплощению беспредельной сострадательной любви стекались монахи из разных обителей, священники и миряне. После смерти старцев обычно собирались свидетельства о поразительных случаях их прозорливости (способность предвидеть будущее), которые его духовные дети испытали на себе. Вот лишь несколько примеров из целого моря подобных свидетельств. Отец Варсонофий Оптинский благословлял людей, когда к нему бросилась женщина, пришедшая со своим сыном: «Батюшка, помолитесь! Измучилась я со своим сыном, излечила (потратила) на него состояние, а он всё остаётся глухонемым, и так сделалось с ним с двенадцати лет». Старец посмотрел на него и сказал: «Согрешил он одним великим грехом, и ему покаяться и говеть (поститься) нужно, и снова он будет слышать и говорить». Мать огорчилась и удивилась этим словам, ведь мальчик был примерный, хороший. Отец Варсонофий обратился к нему: «Ты помнишь, что ты сделал?». «Да ведь он, батюшка, не слышит», — сказала мать. Старец наклонился и шепнул ему что-то на ухо, и у юноши широко раскрылись глаза — он вспомнил. Через неделю он был здоров. Отец Варсонофий говорил своему любимому духовному сыну: «У нас кроме физических очей имеются ешё очи духовные, перед которыми открывается душа человеческая, прежде чем человек подумает, прежде чем возникла у него мысль, мы видим её духовными очами, мы даже видим причину возникновения такой мысли. И от нас не сокрыто ничего. Ты живёшь в Петербурге и думаешь, что я не вижу тебя. Когда я захочу, я увижу всё, что ты делаешь и думаешь. Для нас нет пространства и времени...». Вспоминает протоиерей Василий Шустин: «В один из моих приездов в Оптину Пустынь я видел, как о. Нектарий читал запечатанные письма, которых было штук 50, и, не распечатывая, стал их разбирать. Одни письма он откладывал со словами „Сюда надо ответ дать, а эти письма, благодарственные, можно без ответа оставить". Некоторые из них он благословлял, а некоторые и целовал, а два письма, как бы случайно, дал моей жене и говорит: „Вот, прочти их вслух. Это будет полезно"». Однажды старца Захарию пригласили служить молебен от засухи. До начала службы на небе не было ни облачка, но потом начали сгущаться тучи, очень низко нависая над землёй. Батюшку стали торопить, но он ответил: «Не спешите служить, когда всё окончим, тогда будет дождь, а сейчас не пойдёт». По окончании молебна старец прошёл в сени, поднял руку и сказал: «Ну теперь иди». В то же мгновение хлынул проливной дождь. «Моя мама умерла ночью, — вспоминала духовная дочь близкого нам по времени старца о. Иоанна Маслова (1932—1991) из Троице-Сергиевой лавры. — С первой электричкой я поехала в Загорск, чтобы сообщить батюшке об этом и попросить его святых молитв за маму и за себя». Оказалось, что о. Иоанн уже знал о случившемся, и утром, придя в храм, сказал, что такая-то умерла. Как-то раз женщина сказала о. Иоанну Маслову, что у неё болит горло; батюшка с улыбкой ответил: «Нет, это у меня болит». И у неё сразу всё прошло. Один человек заболел водянкой, состояние его было очень тяжёлым. Жена этого человека обратилась к старцу Иосифу Оптинскому, ближайшему ученику о. Амвросия, и получила ответ: «Не бойся, он не умрёт этой болезни». Больной действительно выздоровел. Через три года он заболел другой болезнью. На обращение жены старец предупредил, что надо готовиться к худшему. Вскоре человек умер. Обычно и после смерти старца люди получают исцеления, помощь и благословение, молитвенно обратившись к умершему, и даже без обращения, если это были его духовные дети. Множество примеров подтверждает это. Одна женщина «сильно болела и отчаивалась, что болезнь её неизлечима. Однажды в тонком сне она увидела старца (о. Иоанна). Он подошёл к ней и так сильно надавил на больное место, что она вскрикнула. Когда очнулась, то боль совершенно прошла и больше не возвращалась». Свидетельства, собранные о старцах, говорят, что им открываются не только поступки людей, но и помыслы: намерения, надежды, желания и даже случайные мысли. Старцы учили, как быть, если человеком овладевает желание, если приходят негативные мысли, как очиститься и возвысить душу к Горнему. Но, пожалуй, наиболее ценным старческим даром была способность возжигать веру в сердцах людей. В устных поучениях старцев, записанных их духовными детьми, можно найти неисчерпаемый источник мудрости, веры и удивительных прозрений. Приведём лишь некоторые из старческих поучений: «Осуждающий ни в коей мере не может быть смиренным, а без смирения нет спасения»; «Уныние — это палач, который убивает энергию, необходимую для получения в сердце Духа Святого»; «Смотрите на каждый день свой, как на последний день своей жизни»; «Берегите этот великий дар Божий — совесть свою, она соединяет нас с небом, она покоряет нашу слабую грешную волю святой всесильной воле Божией»; «Ненужное вопросишь, ненужное услышишь»; «Здоровая душа борется с мыслями и желаниями»; «Молитва — душа веры, сама её жизнь»; «Познай само¬го себя. Это есть воистину истинное смирение, научающее сокрушаться сердцем»; «Покаяние состоит в перемене ума. Следует налагать на ум пост от суетных помышлений»; «Ни к кому и ни к чему не должно быть привязанности, только к Богу»; «Ничто так не успокаивает и не примиряет нас с поступками ближних, как молчание, молитва и любовь». По многочисленным свидетельствам верующих, предавшие себя всецело водительству (руководству) истинного старца испытывают особое чувство радости и свободы. Напротив, лжестарец заслоняет собой Бога, что вызывает чувство глубокого уныния. Среди старцев были выходцы из различных слоев русского общества: крестьяне, мещане, духовенство, военное и купеческое сословия, дворяне. Иногда старцами становились люди, принадлежавшие к высшей аристократии. Существует легенда, что старец-отшельник Фёдор Кузьмич, скончавшийся в середине XIX столетия в Сибири, был не кем иным, как императором Александром I. Несмотря на то что эта историческая загадка имеет много сторонников, до сих пор нет подлинных свидетельств, проливающих на неё свет. Старчество считалось особым родом святости и могло быть присуще и монаху (даже без священнической степени, например о. Варнава Гефсиманский), и епископу (о. Игнатий Брянчанинов), и священнику (о. Иоанн Кронштадтский). Старчествовать могли и женшины — они назывались старицами. В начале и на протяжении всего XIX столетия главными центрами распространения в России старчества были северные монастыри — на Соловках и Валааме, в Вологде и Новгороде, в Санкт-Петербурге. * * * С начала XIX в. Оптина Пустынь (Калужская губерния) стала главным средоточием этого подвига. Прямая преемственность и развитие начинаний Паисия Величковского великими оптинскими старцами, общекультурная и святоотеческая образованность монахов, большая наставническая и издательская работа способствовали огромной популярности Оптиной Пустыни среди всех слоев общества. Известные русские писатели и философы неоднократно бывали там. В Тамбовской губернии в Саровской Пустыни прославился один из самых удивительных, светоносных русских старцев — Серафим Саровский, который проповедовал словом и всем своим существованием «стяжание Духа Святого». Воплощение совершенной любви к ближнему, молитвенная глубина, безмолвие, покой и радость были главными в его старческом служении. Москва, Владимирская и Брянская епархии также славились своими старцами. На юге России широко известны старцы, от которых пошла Глинская линия стар¬чества. Саровская Пустынь. Старчество получило в России такое широкое распространение, что только перечисление самых известных старцев и обителей России, где старчество процветало, могли бы занять сотни страниц. К сожалению, русская религиозная история не сохранила имён малоизвестных старцев, чья жизнь во Христе спасала и спасает многих людей. Такое признание получали единицы. Особую славу приобрели старцы Оптиной Пустыни, ставшей местом настоя¬щего паломничества и простого наро¬да, и интеллигенции. Старцы были преимущественно монахами, предста¬вителями чёрного духовенства. Однако известны старцы и из белого, женато¬го, духовенства: например, московский священник Алексий Мечёв (умер в 1923 г.). Синодальный период истории Русской Церкви — это и время появления сети духовных учебных заведений, в том числе академий. В XIX в. их профессура могла сделать честь любому университету и состояла из известных учёных. Православные убеждения питали творчество выдающихся поэтов и писателей: достаточно упомянуть Г. Р. Державина, А. С. Пушкина (в зре¬лый период творчества), Ф. М. Достоевского, Н. С. Лескова и многих других. Вне православия не представляли себя выдающиеся мыслители XIX — начала XX в. А. С. Хомяков, братья И. В. и П. В. Киреевские, К. С. Аксаков, Е. Н. и С. Н. Трубецкие — этот перечень можно продолжать ещё очень долго. В тот же период в обществе появились различные идейные течения, многие из которых являлись откровенно антицерковными. Развитие капитализма в России и изменения условий быта разрушали привычную повседневную обрядность, связанную с историческими формами православия. Тесная связь государства и Православной Церкви в России привела к тому, что сложившиеся общественные, административные и даже экономические структуры подчас сливались в сознании людей с православием. Поэтому защита этих структур и отношений многими воспринималась как отстаивание веры, а неприятие их часто влекло отвержение самой Церкви. Государство, поддерживая Православную Церковь, нередко действовало грубо и довольно неуклюже и только вредило православию в глазах иноверцев и людей, недостаточно знакомых с основами этой веры. Так, долгое время государственные служащие были обязаны представлять начальству справку от священника о том, что они в установленное время постились и принимали участие в православных таинствах; существовали законы, которые грозили наказанием за переход православных в другую веру, например в старообрядчество. О неблагополучии в Русской Церк¬ви, о губительном для неё формализме в соблюдении церковного устава, о разлагающем влиянии на её жизнь мирских интересов и настроений писали в XIX в. святители Игнатий Брянчанинов, Феофан Затворник и многие другие. В Церкви назрели серьёзные проблемы, требовавшие соборного решения. Тем не менее власти упорно считали несвоевременными созыв Поместного собора и восстановление патриаршества в Русской Церкви. Собор удалось провести лишь после Февральской революции 1917 г.

Синодальный период Русской Церкви

Эпоха Петра I стала переломной и для Русской Православной Церкви. Драматический поворот в её жизни, тесно связанной с судьбой государства, был обусловлен резким изменением государственной идеологии. Как отмечают историки Церкви, в Византии и Москве Церковь и государство «говорили на одном языке» — византийской теократической «симфонии». Начиная с Петра I государство перешло на язык западного абсолютизма. Церковные иерархи и народ по-прежнему видели в русском царе владыку православного царства, главный смысл существования которого заключался в сохранении православия. Однако государство смотрело на свои отношения с Церковью иначе. Оно провозгласило основной целью «благо подданных», причём само определяло это «благо», а смысл существования Церкви стало усматривать в воздействии на общественные нравы. Коль скоро нравы и поведение подданных — одна из забот государства, то Церковь, по мнению мирских властей, как бы выполняет соответствующие обязанности при нём. Характерна в связи с этим нелюбовь Петра I и его сподвижников к монахам. С утилитарно-государственной точки зрения они являлись «дармоедами». Смысл монашеского бытия как непрерывной молитвы был вне понимания монарха-реформатора. «Я тоже молюсь!» — заявлял Пётр. При его преемниках Церковь стала Ведомством православного исповедания. Аббревиатура этого на¬звания — ВПИ — стояла на бумагах нового высшего органа церковного управления — Святейшего Правительству¬ющего Синода, учреждённого в 1721 г. Более 20 лет со дня кончины патриарха Адриана (1б90—1700 гг.) Русская Церковь не имела предстоятеля. Его обязанности временно исполнял митрополит Рязанский Стефан Яворский. Пётр сознательно не спешил с поставлением патриарха, выжидая, пока его отсутствие не станет привычным. Святейший синод не просто заменил патриаршее правление. Этот орган уже непосредственно подчинялся царю. Русское государство превратилось в империю, но не византийского образца — с двумя главами, а западного — с одним главой, светским. В деятельности Синода, членами которого являлись лица духовного звания, принимал участие мирянин — обер-прокурор, «глаза и уши» светской власти. В XVIII столетии, с его модой на свободомыслие, среди обер-прокуроров были даже убеждённые атеисты. В XIX в. обер-прокурор стал реальным руководителем Ведомства православного исповедания. В XVIII в. Церковь лишилась почти всех своих земельных владений, а её имущество попало под государственный контроль. Благосостояние иерархов, особенно членов Синода, зависело от государственного жалованья. Священники были обязаны доносить начальству обо всём, что могло представлять угрозу империи. Если эти сведения были получены на исповеди, когда священник выступает перед Богом свидетелем раскаяния человека в совершённых грехах, то духовник должен был разгласить тайну исповеди — совершить то, что по церковным канонам считается преступлением. Усилившийся бюрократическии контроль вкупе с чиновным произволом превратил духовенство в «запуганное сословие». Его авторитет в обществе стал падать. В то же время некая тайна сопровождает жизнь Церкви в синодальный период: подчинившись новым установлениям, в своей глубине Церковь их не приняла. Это неприятие выразилось не в сопротивлении — активном или пассивном (хотя было и такое, и за него в XVIII в. немало иерархов и мирян заплатили головой). В противовес полицейскому и бюрократическому давлению в Церкви возникали такие явления, в которых сосредоточивалась полнота внутренней духовной свободы. Так, Русская Церковь XVIII столетия освящена мудрой кротостью святителя Тихона Задонского (1724—1783). Будучи епископом (по российским меркам лицом весьма высокопоставленным), он отличался бескорыстием, скромностью, особым талантом к воспитанию духовенства, неприятием обычных в то время телесных наказаний. Святитель Тихон прославился как замечательный церковный писатель и просветитель. Последние 16 лет жизни он провёл в Задонском монастыре «на покое», а на деле — в непрерывных трудах, сочетая молитвенный подвиг с писательством, принимая паломников и ухаживая за больными. Именно в эту эпоху начинается возрождение особого монашеского подвига безмолвной молитвы — «умного делания». Эта традиция, зародившаяся в Византии и почти исчезнувшая к XVIII в. на Руси, сохранилась на Афоне. Оттуда её принёс на земли Молдавии русский монах Паисий Величковский, впоследствии — архимандрит Нямецкого монастыря в Карпатах. Он известен и своими духовно-литературными трудами. Начало XIX столетия отмечено тихой славой преподобного Серафима Саровского, чудотворца (1754 или 1759 —1833). Его бесхитростные беседы с паломниками — пример некнижного просвещения, открывавшего понимание православной веры и простым людям, и учёным. XIX столетие — время расцвета старчества. В церковной иерархии нет чипа старца (учителя и наставника). Старца нельзя назначить, им невоз¬можно притвориться; старец должен быть признан церковным народом.

Третий Рим

Москва - третий Рим. В начале XV в. великий князь Московский Василий Дмитриевич обратился к патриарху Константинопольскому за советом: надо ли во время богослужения в русских храмах поминать имя императора Византии, коль скоро «на Москве» есть свой государь. Ответ патриарха Антония был выдержан в традициях империи эпохи её величия: есть один-единственный царь — «царь и самодержец ромеев, то есть всех христиан». Отповедь Константинополя встретили в Москве, мягко говоря, без удовольствия. Однако другого ответа из Византии ожидать тогда и не приходилось. Флорентийская уния стала тяжёлым ударом по каноническому сознанию русских. Церковные каноны предписывали послушание Вселенскому патриарху в Константинополе. Религиозная совесть не позволяла признать патриарха-отступника. Уния предоставила Русской Церкви веские основания для обретения самостоятельности. Митрополит всея Руси грек Исидор, горячий сторонник унии, был арестован и позже бежал из Москвы. В 1448 г. собором русских епископов, а не патриархом Константинопольским, как прежде, был поставлен митрополит Московский и всея Руси. Им стал архиепископ Рязанский Иона, избранный на митрополию в 1441 г., но не утверждённый тогда Константинополем. Началась эпоха автокефалии -полной самостоятельности Русской Церкви. В области политической идеологии этот период отмечен утверждением самобытной версии византийской теократической идеи (идеи вселенского самодержавия). В Византии эта идея опиралась на учение о «четырёх царствах». О них говорится в Библии, в описании видения пророка Даниила. Константинопольские идеологи понимали «четыре царства» как последовательно сменявшие друг друга мировые империи: Ассирийское царство, Вавилонское, Персидское и Римское. Константинополь — «новый Рим» — продолжает историю Римской империи уже как православное царство. На Руси теократическая идея была преобразована в доктрину о преемственности христианского царства Москвой. В разных видах идея Москвы — «третьего Рима» — отразилась в русских письмен¬ных памятниках XIV—XV вв. Она была подкреплена браком великого князя Ивана III (1462-1505 гг.) с Зоей (Софь¬ей) Палеолог, племянницей убитого турками последнего византийского императора Константина XI. Иван III первым на Руси принял титул самодержца, который соответствовал греческому императорскому титулу «автократор». Он сделал русским гербом византийского двуглавого орла: Русь прямо заявила о том, что принимает наследство православной Империи ромеев. В годы правления Ивана III к его титулу иногда прибавляли слова «Божиею милостью царь и великий князь». При его сыне Василии III идея «третьего Рима» обрела законченную форму в пророчестве старца псковского Спасо-Елеазарова монастыря Филофея: «Два Рима пали, а третий стоит, а четвёртому не бывать». Иван IV Васильевич, вошедший в историю как Иван Грозный, в 1547 г., подобно византийским императорам, венчался на царство. Примечательно, что эта церемония была совершена по совету митрополита Макария, возложившего царский венец на голову юного Ивана IV. Для полноты византийского теократического идеала — церковно-государственного тела с «двумя главами» (царём и патриархом) — недоставало только титула патриарха для предстоятеля Русской Церкви. В январе 1589 г. при царе Фёдоре Иоанновиче прибывший в Москву патриарх Константинопольский Иеремия поставил митрополита Иова первым патриархом Московским и всея Руси.