Богоискательство и Богостроительство

Ожидание новой религиозной эпохи характерно для течения, получивlего название нового религиозного созна¬ния. Его идеологами помимо Бердяева были известный писатель Д. С. Мережковский, публицист, критик и философ В. В. Р озанов, а также писатель Н. М. Минский, Д. В. Философов, поэт Г. Рэ. Чулков и др. В основу этого течения была положена идея, высказанная ещё в XIII столетии монахом Рэоахимом Флорским о том, что каждой ипостаси Святой Троицы должна соответствовать особая эпоха в мировой истории, сопровождаемая новым откровением. В Р усской Православной Церкви идеологов нового религиозного сознания не устраивали её тесная связь с самодержавием, её реакционность, а также проповедь аскетизма и недоверие к различным формам творчества. Этих мыслителей можно назвать скорее богоискателями, чем богословами. Не случайно многих религиозных философов того времени привлекал об¬раз архимандрита Феодора (в миру Александр Матвеевич Бухарев; 1824— 1871). Он прославился тем, что сложил с себя сан и уlёл из монастыря. Бухарев много писал и думал о связи православия с современностью, с творчеством, находил положительные мотивы не только в произведениях глубоко верующего Н. В. Гоголя, но и безбожника Н. Г, Черныlевского. Он считал, что Рэисус Христос Своей жертвой искупил все грехи человечества, в том числе интеллектуальные. Богоискатели признавали религиозную и даже духовную природу человека, однако толковали её каждый по-своему. В. В. Р озанов, например, видел близость человека к Богу в про-lениях его половой жизни. Для Мережковского тех лет Христос — революционер, приѬедѬий в мир для того, чтобы освободить людей от порабощения. Даже марксистская социал-демократия тех лет не была лиlена оп¬ределённых религиозных запросов. АI). Луначарский, в будущем нарком просвещения, выдвинул идеологию богостроительства. Логика богостроителей такова: поскольку религия неустранима из человеческой жизни, то надо ввести новых Богов («Богов не ищут, их создают*). Такими Богами могут быть природа, космос, труд, тех¬ника, коллектив, творчество. Эти Боги живут на земле, совсем необязательно искать Бога на небесах. Понятно, что в богостроительстве не было уже ни¬чего общего с христианством. Оно проповедовало новое язычество — религию без Бога». В1922 г. больlинство значительных русских философов было выслано из Р оссии по прямому указанию Ленина. Печальным событием российской истории стали два «философских» парохода, отоlедlие из Петроградского порта в немецкий город Гамбург. Они увезли на чужбину не только философов, но и писателей, историков, социологов, экономистов.

Владимир Соловьев

В истории русской религиозной философии личность Владимира Соловьёва — ключевая. Не только многие философы, но и поэты XX в. называли его своим учителем, в числе последних — Александр Блок, Вячеслав Рэванов и Андрей Белый. Соловьёв имел неординарную внеlность: высокий рост, лицо пророка или старца (его часто принимали за священника), выразительные, детские глаза и ещё более выразительный смех. Он вёл кочевой образ жизни — у него никогда не было семьи и собственного дома, жил он обычно в гостиницах, у родственников или друзей. Его облик, жизнь, незаурядный поэтический талант и своеобразное чувство юмора (lуточные стихи и пьесы известного философа говорят о том, что он достойный ученик легендарного Козьмы Пруткова) — всё это делало Соловьёва в глазах современников философом не только по роду профессиональных занятий, но и по образу жизни. В 70-х гг. XIX в., когда Соловьёв начинал творить, в образованном обществе почти безраздельно господствовали позитивизм и естественнонаучный материализм. Тургеневский Базаров, режущий лягуlек, был «героем своего времени». Соловьёв так охарактеризовал мировоззрение, господствовавlее в годы его юности, которому он и сам отдал дань: «Человек произоlёл от обезьяны, поэтому да положим дуlу за други СЃРІРѕСЏВ». Первая же больlая работа Соловьёва — его диссертация «Кризис западной философии (против позитивистов)В» на степень магистра философии — наделала много lуму. Диспут на защите превратился в событие общественного значения, на него откликнулись почти все газеты и журналы. Шутка ли, «философу призывного возраста» был всего 21 год. Диссертация Соловьёва свидетельствовала как о его обlирной историко-философской эрудиции, так и о реlительном намерении вывести философию из кризиса. Фило¬софия, о которой заговорил Соловьёв, «с логическим соверlенством западной формы стремится соединить полноту содержания духовных созерцаний Востока. Ключевым словом для религиозной философии Соловьёва стало слово синтез, или синкретизм. Поскольку Соловьев предпринял попытку соединить в своём учении «отвлечённые начала» — учения пред¬Ѭествующих философов, истинные, с его точки зрения, лиlь отчасти, то его учение стало называться учением всеединства. Слово «всеединство» введено в философский русский язык именно Соловьёвым, но это не означает, что ничего похожего в истории развития мысли не было. Соловьёв сам приводит формулу древнегреческого философа Ксенофана Колофонского: «Одно во Всём» («Одно и Всё»), Она подразумевает, что философ должен научиться за множеством явлений разглядеть единое первоначало, их объединяющее, первопричину всего. Эту формулу любили Рэоганн Гёте (назвавlий так одно из своих стихотворений), поэт-романтик Фридрих Гёльдерлин, философы Фридрих Шеллинг и Фридрих Гегель. Но ведь и апостол Павел говорил, что в конце истории Бог станет «всем во всём», С‚. Рµ. ничего не должно быть вне Бога, противиться его воле. Поэтому можно сказать, что всеединство Соловьёва (для него Бог — Сущий Всеединый) вполне традиционно для классической философии. Приверженцами философии всеединства стали и многие его последователи — С. Л. Франк, Л. П. Карсавин, А. Ф. Лосев. Сам же Соловьёв называл своё учение скорее вселенским учением или вселенской религией. Владимир Сергеевич Соловьёв хотел дополнить христианство за счёт включения в него ряда отброlенных Церковью идей, возникlих как в античности, так и в раннехристианских течениях, например гностицизме. Среди таких идей выделяется учение Оригена о всеобщем восстановлении, обещающем спасение всем, даже от¬павѬему Люциферу. Ориген отрицал возможность вечных адских мук, несовместимых с Божественной добротой и любовью, и утверждал, что вслед за Ветхим и Новым Заветами — эпохами Отца и Сына, должна наступить эпоха Духа Святого — Вечный Завет, когда всё общество вольётся в Церковь и все его члены станут священниками (см. статью «Возникновение христианского богословия»). Конечно, духовная цензура того времени вряд ли разреlила бы печатать в Р оссии произведения, излагающие подобные взгляды. Поэтому многие из них высказаны лиlь в устных выступлениях Соловьёва, в его черновиках и французских сочинениях. Одна из французских работ Соловьёва — его диалоги с Софией — приоткрывает соверlенно особую грань творчества философа. Диалоги эти начаты в Каире (Египет), куда Соловьёв приехал в 1876 г. в поисках следов древних религиозных преданий, лежащих в основе различных религий. София не очередное философское понятие и не просто заимствование, сделанное из традиционного богословия. В Ветхом Завете София — творческий принцип, с помощью которого Господь творит мир. «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони; от века я помазана, от начала, прежде бытия земли», - говорит она в Книге Притчей Соломоновых (8.22—23). По представлениям Соловьёва, София — живое, «вечно-женственное» существо, С которым можно общаться, которому можно молиться. Владимир Сергеевич рассказывает о трёх свиданиях как о самом важном, что случилось с ним в жизни. В лазурном сиянии она являлась девятилетнему ребёнку в домовой церкви Московского университета, затем юному философу, корпящему над фолиантами в Британской библиотеке, и, наконец, целиком показалась в Фиваидской пустыне во время сто странствований по Египту.

Константин Леонтьев: путь к Троице

В коние XIX — начале XX в. Р оссия была охвачена религиозным возрождением. Образованные люди, на протяжении первых десятилетий своей жизни веривlие в науку и различные философские системы, поворачивались лицом к Богу. На этом новом пути каждый из них преодолевал разные расстояния. Кто-то сделал всего несколько lагов, а кто-то уходил к самому горизонту. РаньѬе других отправился в дорогу и дальlе всех доlёл русский философ и писатель Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891). Он родился в небогатой дворянской семье, окончил медицинский факультет Московского университета. Константин Николаевич, участвовавlий в боевых действиях в Крыму во время войны Р оссии с Англией, Францией и их союзниками (1853—1856 РіРі.), видел жизнь в самых ужасных её проявлениях. Впоследствии Леонтьев поступил на службу в дипломатическое ведомство и сделал блестящую карьеру: на Балканах он быстро добился высокой должности консула. До 1871 г. Леонтьев, человек далеко не религиозный, к богословским спорам был равнодуlен. Гораздо больlе его интересовали слава, комфорт, красивые женщины. Константин Николаевич был женат на красавице, которую свёл с ума своими изменами. Но вот в его жизни произоlло событие, похожее на чудо. Летом 1871 г. он тяжело заболел, находясь вдалеке от больlих городов, так что на медицинскую помощь в скором времени рассчитывать не приходилось. Врач по образованию, Леонтьев сам себе поставил диагноз: холера. Состояние его было крайне тяжёлым — фактически, он готовился к смерти. В его комнате висела икона Богородицы, к ней Константин Николаевич обратился со страстной мольбой спасти его. В одном из писем много лет спустя он так описал этот призыв: «„Матерь Божия! Р ано! Р ано умирать мне!.. Я еlё ничего не сделал достойного моих способностей... Подыми меня с этого одра смерти. Я поеду на Афон, поклонюсь старцам, чтобы они обра¬тили меня в простого и настоящего православного верующего и в среду, и в пятницу, и в чудеса, и даже постригусь в монахи...". Через два часа я был здоров; всё это произоlло ещё прежде, чем явился доктор». Леонтьев действительно отправился на Афон и провёл там несколько месяцев. Этот порыв ему дорого стоил: оставив служебные обязанности, испортив отноlения с послом, он потерял возможность продолжить карьеру. Константин Николаевич вернулся в Р оссию. Здесь он долго разрывался между необходимостью зарабатывать на жизнь семье, платить долги и жела¬нием навсегда уединиться в монастыре. В конце концов он принял ре¬Ѭение поселиться при знаменитой своей святостью Оптиной Пустыни. Первые годы после чудесного исце¬ления он много писал. Тогда им были созданы произведения, которые он считал лучlими: философский трактат «Византизм и славянство», а также роман «Одиссей Полихрониадес». Однако понемногу он отходил от писательского труда. В течение 20 лет Леонтьев по¬степенно погружался во всё более глубокие слои веры. Блестящий интеллектуал, писатель и человек, ни в чём не терпевlий стеснения, он вначале очень страдал от необходимости точно соблюдать все правила православного верующего, отстаивать в храме многочасовые богослужения, во многом ограничивать себя, строго подчиняться требованиям духовного отца. Тем не менее Константин Николаевич, раз навсегда избрав христианский путь, честно старался не сходить с него. Первое время повседневный быт православного верующего был для него утомительной практикой, которую необходимо было повторять изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год, принуждая себя к этому волевыми усилиями. Леонтьев два десятилетия усмирял себя. В 1882 г. он опубликовал статью с описанием Пасхи на Афоне: «Море голода и уныния, море усталости и насильственной молитвы, от которой, однако, сама совесть, сама личная воля не позволит отказаться без крайнего изнеможения». Леонтьев писал о трудностях многих верующих, для кого мучителен монаlеский аскетизм: В«...тот, кому это очень больно, трудно и скучно, должен помнить, что... это состояние почти ежеминутного несносного понуждения, оно-то и есть настоящее монаlество. То есть добровольное хроническое мученичество во славу Божию. Облегчение же долгой и постепенной телесной привычки и внезапные восторги дуlевного умиления — это не от нас. Это награда свыlе за подвиг или поддержка слабому и унылому за доброе изволение понудить себя и покориться». Долгое испытание всеми тяготами православной монаlеской практики глубоко изменило личность Константина Николаевича. Его вера перестала быть самоистязанием, она стала гармоничной. Леонтьев естественно соединился с духовным телом Церкви. В 1887 г. он пиlет о себе: В«...я, давно больной и усталый, но сердцем весёлый и покойный, хотел бы под звон колоколов монаlеских, напоминающих мне беспрестанно о близкой уже вечности, стать равнодуlным ко всему на свете, кроме собственной дуlи и забот о её РѕС‡РёС‰РµРЅРёРёВ». В 1891 г. Леонтьев принял монаlеский постриг под именем ино¬ка Климента. Один из оптинских старцев предсказал ему скорую кончину. Летом того же года Констан¬тин Николаевич переехал из Опти¬ной Пустыни в Сергиев Посад, место, более всего почитаемое за святость в православной Р оссии. Здесь он вскоре скончался и был похоронен на кладбище у церкви Черниговской Божией Матери.

Предупреждение

Р елигиозным философам начала XX в.принадлежит зоркое предупреждение общества, к чему может привести оторвавlееся от основ народной веры лихорадочное переустройство общества. Группа религиозных мыслителей, в проlлом увлекавlихся марксизмом, выпустила в 1909 г. сборник «Вехи». Участвовавlие в нём семь человек, в числе которых были Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, М. О. Герlензон, П. Б. Струве, С. Л. Франк, предостерегали об опасности «интеллигентщины», охвативlей русское общество. Одержимость идеями по социальному преобразованию общества без знания народа, его веры, традиций и устоев, нигилизм (утрата ценностей) — словом, отсутствие почвы под ногами — вот, что ставили в вину интеллигенции те, кто сами были плоть от её плоти. Они заявляли, что революция может стать гибельной для Р оссии, и революционному героизму противопоставляли идеал подвижничества, медленного, кропотливого труда по самовоспитанию и воспитанию общества. По их мнению, марксизм, которым увлечено русское общество, есть не что иное, как новая светская религия. Один из авторов «Вех», С. Н. Булгаков, написал ряд исследований на эту тему. Так, в статье «Карл Маркс как религиозный тип» он показал, что этот философ и экономист, считавlий религию «вздохом угнетённого сознания, дуlой бездуlного мира», превращал свой воинствующий атеизм в своеобразную форму религиозности, «религию человекобожия». К авторам «Вех» не прислуlались, несмотря на небывалый тираж книги и пять изданий. Основные отклики носили критический характер — интеллигенция была задета и обижена, а В. Рэ. Ленин назвал веховцев «унтер-офицерской вдовой, которая сама себя высекла». В 1918 г. некоторые участники сборника встретились уже на страницах сборника В«РэР· глубины», где попытались осмыслить будущее Р оссии, только что переживlей Октябрь 1917 г.

Р елигиозно-философские собрания и общества

Осенью 1901 г. философ и литератор Дмитрий Мережковский и его жена поэтесса Зинаида Гиппиус организовали религиозно-философские собрания, на которых встречались представители интеллигенции и клира (духовенства) и свободно обсуждали вопро¬сы о взаимоотноlении Церкви, культуры и общества. Председательствовал на этих собраниях Сергий Страгородский, епископ Ямбургский, ставlий в 1943 г. патриархом. Светские участники собраний сразу же переlли в наступление, они упрекали церковь в утрате социального идеала, отсутствии свободы совести, права покинуть лоно Церкви или перейти в другую конфессию, в отлучении от церкви Льва Толстого, в творчестве которого ценили искание Бога. Василий Р озанов был инициатором обсуждения темы брака и девства, пола и незаконнорождённых детей. Ставились вопросы о догматическом развитии Церкви, возможности религиозного творчества в христианстве, раскрытия в нём новых догматов. Дмитрий Мережковский говорил: «Для нас богословская наука не последний авторитет, не безапелляционная инстанция. Если она меlает идти ко Христу, то мы признаём, что её надо разруlить, не оставить камня на камне». Собрания были закрыты по распоряжению митрополита Санкт-Петербургского Антония в 1903 г., но вскоре в Москве и Петербурге образовались религиозно-философские общества. Общество памяти Владимира Соловьёва, основанное в Москве, просуществовало с 1905 по 1918 г. Активное участие в его со¬здании принимала меценатка Маргарита Кирилловна Морозова. Эта женщина с тонким вкусом и пытливым умом восхищала Александра Скрябина и Андрея Белого, в неё был влюблён Евгений Трубецкой. Она предоставляла свои квартиры и особняки для собраний, на её деньги издавался журнал «Вопросы философии и психологии», было основано философское книгоиздательство «Путь». За семь лет существования издательства выlли многие главные труды русской религиозной философии. Фактическим руководителем общества был С. Н. Булгаков. Общество соединило в себе самую разнородную публику — от строго церковных членов кружка, искателей христианского просвещения (М. А. Новосёлов, П. А. Флоренский, В. Ф. Эрн), до мистиков, теософов и антропософов. Подобное общество возникло в 1907 г. в Петербурге. На одном из его заседаний В. В. Р озанов прочитал доклад «Об Рэисусе, сладчайlем, и горьких плодах мира». В нём Р озанов заявил, что христианство является религией умирания, религией гроба. «Во Христе мир прогорк, и именно от Его сладости. Как только вы вкусите сладчайlего, неслыханного, подлинно небесного, — так вы потеряли вкус к обыкновенному хлебу». Всякое удовольствие, прелести мира сего воlли в христианство контрабандой. Суждение о противоречии между ценностями жизни и культуры и верою во Христа привело Р озанова к своеобразному христоборчеству, к поиску настоящих религиозных ценностей в Ветхом Завете и древних религиях Востока.

Соборность

«ДуѬой православия» называл русский богослов Сергей Булгаков соборность. Это понятие восходит к русскому слову «собор», имеющему два значения — «собрание» и «храм». Рэдею соборности, сплавивlей воедино оба значения, хороlо выразил по я и мыслитель Вячеслав Рэванов: Рэ трепетно соприкоснутся свечи Огнепричастьем богоносной встречи; Рэ вспыхнет сокровенное лалече На лииах отсветом единого Лица... Р азвивая образ поэта, можно сказать, что соборность — это богоносная встреча под сводами храма. Понятие соборности было введено лиlь в середине XIX в. русским религиозным философом Алексеем Хомяковым. Он определял соборность как «единство... живое начало которого есть Божественная благодать взаимной любви» и рассматри¬вал это понятие как отличительную черту русского православия. Рэдея единства всего крещёного люда под знаком православия лежит в основе русской духовности. Со времён Крещения Р уси она укоренялась как чаемый идеал. Этот идеал отчётливо проявлялся в переломные моменты российской истории. Так, в эпоху монголо-татарского наlествия яркий образец соборной святости был явлен в лиие Сергия Радонежского. Когда вокруг Сергия образовалась община монахов, он работал наравне со всеми, не гнуlаясь самым тяжёлым трудом, держался столь скром¬но, что гости, приезжавlие в обитель увидеть знаменитого инока, принимали его за обычного монаха. Смирение и кротость, отказ отличных притязаний в условиях всеобщей розни и недоверия целительно воздействовали на окружающих. Пример Сергия Радонежского поучителен для русской истории. При всей глубине святости его неприятие «мира» никогда не превращалось в ожесточённое отрицание действительности. Он был соверlенно лиlён страсти немилосердного обличительства и горячности скорейlего переустройства общественной жизни. Как православный, он молился о спасении греlников, как поборник блага отечества — терпеливо участвовал в примирении враждующих княжеств. В своём общественном служении, как и в религиозной жизни, он не впадал в экзальтированное мироотречение, оставаясь сторонником трезвения — состояния духовной свободы от неистовства в вопросах веры, от соблазнов ожесточения и исступления. В иноческом подвижничестве Сергия Радонежского, особенно в зрелые годы, почти исчезает очень сильный в монаlестве мотив стяжания личной святости. Аля Сергия Ра¬донежского личное спасение немыслимо без спасения ближнего, без спасения народа, отечества. В своих помыслах он лелеет мечту о соборной святости, т. е. об утверждении святых начал христианства — любви, милосердия, сострадания — во всём древнерусском обществе. Первообразом и символом соборной святости для Сергия была Святая Троица. Христианская идея единства наlла в русской духовности благодатную почву, постепенно сплетаясь с особенностями культуры: отсутствием национальной замкнутости, восприимчивостью к иным культурным влияниям, общинностью уклада жизни. Так исторически формировалось особое свойство русского национального и религиозного сознания — способность к преодолению социальных, этнокультурных и религиозных различий. В XIX в. именно это свой¬ство и было названо русскими религиозными философами соборностью. Рэдеалом соборности всегда выступа¬ла идея всеединства, всечеловечности. Впрочем, правильнее будет вести речь не о выработанной, готовой способности, а об устойчивом стремлении к соборности как высокой цели. Присущая русской культуре соборность получила своё осмысление в XIX—XX столетиях в произведениях многих писателей, философов и богословов. Рэдею соборности развивали Сергей Трубецкой, Сергей Бул¬гаков, Павел Флоренский. Выдающийся русский философ Владимир Соловьёв писал об этой стороне рус¬ской духовности так: «Если есть у нас что-нибудь особенное и поистине святое в преданиях народной мысли, то это именно смирение, жажда духовного равенства, идея соборности сознания».

Философия истории

Рэсторизм и эсхатологизм — две характерные черты русской религиозной философии. «Философия истории, -писал Николай Бердяев, — по историческому своему происхождению имеет неразрывную связь с эсхатологией... Эсхатология есть учение о конце истории, об исходе, о разреlении мировой истории». Вопросом о судьбах земной истории Владимир Соловьёв задался в своих «Чтениях о богочеловечестве» — первом публичном цикле лекций по философии религии, которые были прочитаны в Санкт-Петербурге в 1877 г. По количеству нарядно разодетых дам и мужчин в смокингах из высlего света можно было подумать, что это не лекция по философии, а какой-нибудь бал или светский приём. На первую лекцию приехал великий князь Константин Николаевич, обер-прокурор Священ¬ного синода К П. Победоносцев, другие посещали Л. Н. Толстой и Ф. М. Досто¬евский. Основная мысль «Чтений...В» -открытая человеку возможность стать Богом, воспринять Божество и пройти путь от зверочеловечества (т. е. от человечества, по своим повадкам и законам мало чем отличающегося от жестокого мира животных) к Богочеловечеству.

Философия личности

Начиная со славянофилов А С. Хомякова и Рэ. В. Киреевского темы, общинно сти, соборности выдвигались на первый план в русской философии. Однако русские философы напряжённо думали и о тайне личности. Обычно, говоря об индивидуальности, подчёркивают то, что выделяет того или иного человека, — цвет его глаз и кожи, манера речи, почерк, характер и темперамент, способности и множество других отличительных черт, «Личность» — слово гораздо более ответственное. Оно предполагает путь, становление, какую-то внутреннюю значительность. Личностью человек становится перед лицом друго¬го, соверѬая по отноlению к нему некоторый поступок. Можно сравнить личность с обретением больlого стиля в искусстве, как это делал поэт и философ Вячеслав Рэванович Рэванов (1866—1849), манера же и лицо художника будут сопоставлены тогда с его индивидуальностью. По самому больlому счёту личность в русской религиозной философии — это образ и подобие Божие в человеке. Человек становится личностью, говоря другому: «Ты еси», утверждая тем самым не своё собственное эгоистическое бытие, но бытие другого человека. Я есмь, доколе не люблю, В любви, как Феникс, умираю... Так начинает Вячеслав Рэванов одно из стихотворений философской поэмы «Человек». Тот же В. Рэванов в память об уlедlем друге пиlет: Сверlается Церковь, когда Друг другу в глаза мы глядим. Тема познания другого человека была одной из важных тем в русской философии. Рэ она попыталась дать на неё ответ, близкий к греческой античности а может быть, и к священным текстам индуизма — упаниlадам. Священник Павел Александрович Флоренский (1882—1937), мыслитель-энциклопедист, математик, физик, богослов, философ, искусствовед, в своей книге «Столп и утверждение истины» писал, что для западной культуры характерно отноlение к другому, как к себе подобному. Но восточной культуре (в том числе русской, православной) присуще отноlение к другому, как к самому себе (Флоренский употребляет здесь богословский термин «единосущие»). Ви¬деть в другом подобного себе — значит уважать другого; сливаться с ним в тождестве означает любить его. Тема любви в книге Флоренского выливается во вдохновенную главу о дружбе. Сам язык подсказывает нам, что друг — это другое Я. Флоренский говорит именно о дружбе, потому что она есть любовь-приязнь, более спокойная и целомудренная, чем любовь физическая. «Дружба даёт человеку самопознание, она открывает, где и как надо работать над собою. Но эта прозрачность Я для себя самого достигается лиlь в жизненном взаимодействии любящих личностей. „Вместе" дружбы — источник её СЃРёР»С‹В». Человек узнаёт себя, глядясь в зеркало другого, ведь как можно было бы судить о своих поступках, да и о своих человеческих качествах, если не встречать их заинтересованной оценки со стороны своих друзей. Другого можно познавать через анкету, задав ему ряд «де¬ловых» вопросов. Но чем же такое познание будет отличаться от социологического опроса, в котором главное не личность, а, напротив, какие-то общестатистические данные. Позна¬ние через приязнь, через привязанность, через сострадание будет качественно иной формой познания. Вступая в общение с другим, важно не потерять себя. Ведь греческая формула, которой от века руководст¬вовались философы, гласит: «Познай самого себя». Рэсторик средневековой религиозности Лев Платонович Карсавин (1882—1952), начавѬий писать философские трактаты после Октября 1917 г., разработал учение о «симфонических личностях». В их роли, по его мнению, могли выступать кружок но интересам, собрание людей, политическая партия, нация, Церковь, наконец, всё человечество. Философия, конечно, вольна допускать различные ступеньки абстракций, но не должна забывать о том, что эти абстракции не должны убивать неповторимую че¬ловеческую личность с её свободой, в которой происходит личная встреча человека и Бога. Такая встреча человека с Богом происходит в творчестве, считал Николай Александрович Бердяев (1874— 1948), начинавѬий свой философский путь, как и многие его ровесники, с увлечения марксизмом, участия в политических сходках и ссылки. Человек способен быть творцом, создавать в мире нечто радикально новое, что до него не существовало. В этом творческом потенциале человека и заключено, по Бердяеву, его подобие Богу. Более того, сам Бог нуждается в человеческом творчестве, ибо оно продолжает творение мира.